1. Классическая онтология конституировалась в философии как теория бытия —{nl}ибо, согласно известному тезису Парменида, «бытие есть, а небытия нет».{nl}Религиозная философия разделяла данную позицию, имея, однако, в виду,{nl}не бытие природы, к...
1. Классическая онтология конституировалась в философии как теория бытия —
ибо, согласно известному тезису Парменида, «бытие есть, а небытия нет».
Религиозная философия разделяла данную позицию, имея, однако, в виду,
не бытие природы, космоса, а бытие Бога. Однако в обоих случаях работа
человеческой психики, и познавательная, и ценностно-осмысляющая мир, и
проектирующая то, что еще не существует, выносилась за пределы онтологии,
в другие разделы философского дискурса — в гносеологию,
аксиологию, эстетику, философию культуры, философию изобретения (по
И.И. Лапшину).
2. В ХХ веке диалектически конструируемая онтология стала рассматривать взаимоотношение бытия и его иного — небытия или ничто
(М. Хайдеггер, Н. Гартман, П. Тиллих, Ж.-П. Сартр,
Ю. Банька, А.Н. Чанышев, В.Б. Кучевский,
В.А. Конев). Однако при этом не учитывалось, что соотношение
данных категорий зависит от особенностей различных сфер бытия: так, в
природе уничтожение бытия и его превращение в небытие справедливо лишь
по отношению к конкретным формам бытия, в соответствии с
неуничтожимостью материи, способной лишь изменять формы своего
существования, тогда как во «второй природе» — рукотворной,
творимой людьми, бытие опосредуется «идеальным» проектом
(К. Маркс), «моделью потребного будущего» (Н.А. Бернштейн),
«опережающим отражением» (П.К. Анохин), то есть творимым
воображением представлением о том, что должно быть создано практической
деятельностью человека, но остается небытием до тех пор, пока
не опредмечено — то есть не извлечено из психической сферы
фантазии, в которой оно не обладает бытийной реальностью даже для
самого творца, не говоря уже о других людях, об обществе, о культуре,
пока не обрело самостоятельного и вневременного существования, отчужденного от его временно существующего создателя.
3. Отсюда следует, что включение культуры в сферу онтологического умозрения делает необходимым придание воображению статуса онтологической категории, ибо «продуктивное воображение» (И. Кант) является той творческой силой, которая превращает реальное бытие в идеальное небытие,
[72]
для того чтобы это последнее, воплотившись, вернуло себе реально-бытийный статус. В этой творческой способности — специфическая функция воображения, его отличие и от мышления, и от эмоций, и от памяти, и от интуиции, и от воли и от всех других «механизмов» психики.
4. Исследование воображения как специфического вида активности человеческой психики показало, что следует различать его произвольную форму (художественно-творческую, технико-изобретательскую, социально-реформаторскую, педагогическую) и непроизвольную (сновидение, галлюцинации, бред); продуктивную (создающую нечто новое) и репродуктивную (воспроизводящую элементы былого опыта); реализуемую в принципе, раньше или позже (проектирующую практические действия), принципиально нереализуемую (фантазирование), реализуемую с той или иной степенью вероятности (мечта) и реализуемую опосредованно (вовлекая людей, обладающих воображением, в сотворенную фантазией писателя, живописца, актеров «художественную реальность»); нормальную (воображение художника, инженера, социального реформатора, полководца, хирурга, шахматиста, воспитателя) и патологическую (шизофренический бред, галлюцинации, мистические видения); контролируемую знаниями и опытом (в деятельности инженера-изобретателя и рационализатора) и неконтролируемую (создание утопий, прожектерство); индивидуальную и коллективную (мифотворчески-фольклорную). Такое многообразие конкретных разновидностей воображения говорит о культурном значении его инвариантной функции — создании небытия как условия рождения новых форм бытия. Следовательно, можно с полным правом перефразировать Р. Декарта: »Воображаю, поэтому существую«.
Если все же великий философ видел основание бытия человека в его
мышлении, то только потому, что он выразил потребность его эпохи в познании мира, что породило и классическую формулировку К. Линнея «Человек разумный», и гносеологический пафос эпохи, точно названной эпохой Просвещения. Если же И. Кант сумел преодолеть такой односторонний взгляд на человека и оценил наряду с деятельностью его «чистого разума» и действия «практического разума» и «продуктивного воображения», то это означало наступление новой эпохи в истории европейской культуры.
5. Действительно, судьба воображения в истории философии определялась изменениями ценностных ориентаций культуры:
ее религиозная ориентация не способствовала признанию ценности
воображения, ибо создававшийся творческой мощью фантазии потусторонний
мир — мифическое квазибытие — воспринимался как подлинное
бытие; воображение было «обнаружено» сциентистски ориентированной
европейской философией Нового времени, но, отождествленное
Ф. Бэконом с фантазией, пренебрежительно третировалось как
противостоящее научному познанию бытия конструирование небытия;
закономерно, что такое отношение к фантазии было сохранено
просветительской философией XVIII века, равно как и то, что культура
Романтизма радикально изменила отношение к фантазии,
[73]
как способности созидания превосходящей вульгарно-прозаическую, пошлую, низменную реальность поэтической «художественной реальности» —
способности, позволявшей считать не науку, а искусство и
искусствоподобную философию высшими формами активности человеческого
духа, сопоставимыми с творческой мощью Бога. И далее, в истории
европейской и подключенной Петром и Екатериной еще в ХУШ веке к
направлению ее развития русской культуры отношение к воображению и
фантазии менялось в зависимости от изменений иерархии ценностей в
культуре:: для потребительски-гедонистического сознания буржуазного
общества, удовлетворенного настоящим, воображение кажется чем-то
излишним, ибо оно нарушает возможность бездумного наслаждения
обладаемыми благами бытия, а в тоталитарном квазисоциалистическом
обществе сознание «строителей коммунизма», для которых высшей ценностью
обладало не настоящее, а будущее — «светлое будущее всего
человечества» — оно рассматривалось не как плод продуктивного
воображения, каким оно было у социалистов-утопистов, не как творимая
фантазией утопия, а как выявляемый научным познанием вектор
движения общества (потому так редки были в этой культуре произведения
научно-фантастического жанра — романы А. Богданова,
А. Толстого, И. Ефремова оказывались редкими исключениями,
особенно на фоне мощного потока произведений этого жанра, включавшего и
так наз. «антиутопии», в литературе и кинематографе
буржуазного общества, а подчас — как, например, романы братьев
Стругацких или фильмы А. Тарковского, расценивавшиеся как
диссидентские произведения). А ориентация советского общества на
научно-технический прогресс — сохраняющаяся у нас, кстати, и по
сей день — определяла ценностный приоритет науки: «Что-то физики в
почете, / Что-то лирики в загоне» — справедливо утверждал
поэт, и это афористическое суждение имело самый широкий смысл: «физика»
представляла здесь вообще познавательную деятельность, науку, абстрактное мышление, а «лирика» — искусство и творческую мощь воображения.
Неудивительно, что не только в философии советского времени, но и в
психологии, проблема воображения рассматривалась лишь в редких
случаях — после ее включения в вышедшую в 1922 г. работу весьма
далекого от официальной философии (и в том же году высланного из
страны) И.И. Лапшина «Философия изобретения и изобретение в
философии» тема эта подымалась в исключительных случаях и либо в
применении к психике ребенка (в известной монографии
Л.С. Выгодского), либо в контекста анализа идей И. Канта (в
не менее известном исследовании Ю.М. Бородая). Не приходится
удивляться, что в конечном счете «дискриминационное» отношение к этой
форме психической деятельности привело к ее полной теоретической
«аннигиляции» — к заключению А.В. Брушлинского, что
воображение есть всего лишь особая форма мышления…
6. Фрейдистская психология, структуралистская этнология и
экзистенциалистская философия не случайно сделали разные формы
активности воображения — от сновидения и бреда до мифотворчества и
творчества художественного —
[74]
предметом специального онтологического, или
квазионтологического, анализа: перенос центра тяжести в эпоху
Модернизма с объективного мира на мир субъективный, с общества на
личность, с практики на подсознание, и разочарование в познавательном
могуществе разума, привели к превознесению творческой силы субъекта,
освобождающей его от подчинения объекту, а тем самым к превознесению
искусства, свидетельствующего о безграничной свободе фантазии, над
наукой, неспособной преодолеть подчиненность мышления объективной
«логике вещей», непреложности всеобщих форм бытия — пространству и
времени. В противоположность этому модернистскому,
«неклассическому» культу субъектности открытия синергетики,
обосновывающие принципы «пост-неклассического» мышления и
нарождающегося «постмодернистского» типа культуры, показывают
возможность и необходимость взаимосвязи рационального познания,
ценностного сознания и творческого проектирования будущего.
Соответственно воображение должно в новой философии занять место в системе онтологических категорий,
как звено связи между разными уровнями творимого людьми предметного
бытия — силы, творящей небытие, опосредующее переход от одного
бытийного уровня к другому.
