В восприятии иностранца, образ города на Неве, построенного в пустом и
убогом месте где-то на краю земли, изначально конструируется по
аналогии с дантовским Чистилищем.
В метафорическом описании местоположения Санкт-Петербурга Ф. Альгароти (автор известной сентенции: «Петербург — окно в Европу») использует скрытую цитату из «Божественной комедии» Данте: «in questo settentrional vedovo sito» («в той сирой, северной стране»).2
В восприятии иностранца, образ города на Неве, построенного в пустом и
убогом месте где-то на краю земли, изначально конструируется по
аналогии с дантовским Чистилищем. Эта имагинативная установка явно
противоречит замыслу основателя Северной столицы: Санкт-Петербург
должен был восприниматься как осуществленная утопия, город-эксперимент,
будущая модель всего государства. В нем поспешно были воспроизведены
все внешние признаки мировой столицы, затем же началась ритуализация и
тотальная регуляризация всех аспектов бытия. Даже мир развлечений, как
и иные формы гражданского поведения, в эпоху Петра выстраивались в
соответствии с рациональными установками Идеальное государство Платона,
где все сферы жизни находятся под строжайшим водительством начальников,
осуществлялось в России наяву и внедрялось державным механизмом
законопослушания в дисциплинарное пространство нового культурного
проекта. Таким образом, Петр I строил Европу внутреннюю (с чертами
регулярного государства, что не во всем ему удавалось) и Европу внешнюю
(экспорт европейской «наружности»). Лишь много десятилетий спустя
«внутреннее» и петербургское «внешнее» вновь войдут в состояние
относительного равновесия. Но уже было очевидно, что в России
утвердилась новая столица с европейским режимом жизни, каковой
предписывался и иным городам Империи.
В
облике Петербурга с особой контрастностью проявилось противостояние
природы и цивилизации. Преобразование «естества» в среду человеческого
обитания провоцировало пересоздание национальной традиции (по словам
А.П. Сумарокова: «Петр природу пременяет, Новы души нам влагает») и
утверждение новой культурной идентичности. Стремительное расширение
Петербурга и выделение его из московского хронотопа изначально
воспринималось как нечто противоестественное, чуждое отечественно
исторической традиции.
Ясны
имагологические предпосылки восприятия Петербурга как произвольной (с
смысле предумышленного целеполагания) инсталляции чуждого в
пространстве собственного. По наблюдениям историков, архитектурный
облик первоначального Петербурга парадоксальным образом сочетал в себе
привычные черты (посадские слободы Городского острова, традиционное
обустройство городских усадеб) и классическую «регулярность». В одном
из проектов «идеального города», воплощением которого должна явиться
новая столица, Ж.-П. Леблона (в итоге, этот план был отвергнут Петром
I), легко угадывались черты исторического центра Москвы. Со временем
над всеми включениями в пространственные объемы Петербурга
ренеcсансного классицизма, ампира, готики и барокко встал принцип
паноптикума — сквозной обозримости, топологической однородности и
геометрической непрерывности, т.е. имперский принцип единодержавного
контроля и управления всеми сегментами государственной реальности из
любой ее точки. Петербург осуществляется как идеальная Модель Империи и
как ее новая градостроительная парадигма: по петербургскому типу
реорганизуются Тверь, Кострома, Ярославль; отдельные элементы
характерной топики Петербурга появляются и в Москве (Петровская
Академия и т. п.).
Стилистическое
единство образов в культурном пространстве Санкт-Петербурга
определялось эклектикой в отношении эстетико-исторических и
мировоззренческих доминант. Итогом петербургской эклектики оказалась
рядоположенность таких литературных и философских, художественных и
архитектурных экспериментов, которые в иной ситуации не могли бы быть
осуществлены в едином смысловом пространстве. Петербург превращался в
метагород, в образ и знак самого себя, в грезу о себе самом, в
кошмарное видение, в котором сплетаются воедино готический шпиль и
башня минарета, ростральные колонны и купола православных
церквей, барочная изысканность и строгость линий классицизма.
Петербург
воспринимается как город, перегруженный означающими, как
гипертрофированная семиотическая модель мировой столицы. Его образная
выразительность манифестирует себя как изображение чего-то иного,
приобретая при этом вид художественного текста и одновременно —
наделенного самосознанием («душой» и «брюхом») живого организма. Таким
образом, двойная знаковая фактура (циклическая замкнутость означающих и
означаемых) выступающая как смысловая оппозиция по отношению к
«естественному», лишенному обозначений второго порядка языку, формирует
особую топологию культурного пространства Санкт-Петербурга.
* Исследование поддержано грантом Правительства Санкт-Петербурга для молодых кандидатов наук 2004 г. № PD04-3.13-129
2 Raradiso I, 26; Algarotti F. Viaggi di Russia / A cura di E. Bonora. Torino. 1969, p. 34; ср. символический образ замерзшей, заледенелой Невы («…l’agghiacciato Neva») у Джироламо Орти (Orti G. La Russiade/ Terza Edizione con Aggiunto e note. Padova, 1826. P. 19–20).
