Проблема соотношения естественного и искусственного появилась не в момент открытия экспериментального естествознания Нового времени, научно-технический прогресс только обнажил наиболее острые ее проявления.
Проблема соотношения естественного и искусственного появилась не в момент открытия экспериментального естествознания Нового времени, научно-технический прогресс только обнажил наиболее острые ее проявления. Сама же эта проблема возникла в начале человеческой культурной истории. И можно сказать, что развитие культуры определялось диалектикой естественного и искусственного, обнаруживающей себя во всех видах человеческой деятельности — от медицинской практики, до использования языка. Сейчас более привычным кажется противопоставление естественного и искусственного, вплоть до установления между ними состояния войны, или борьбы на уничтожение. Такая опасная тенденция, действительно, имеется. Но прежде чем делать катастрофические прогнозы и предсказания, следует попытаться выяснить возможный момент тождества между ними. Такова элементарная рекомендация диалектики — рассматривать все с точки зрения единства и борьбы противоположностей (тем более, что сама диалектика возникла как определенный методологический синтез в мышлении этих оппозиционных категорий).
Дифференцируя естественное и искусственное, прежде всего указывают на то различие, которое вывел Аристотель в "Физике". Согласно учению Стагирита, существующее "по природе" имеет "врожденное стремление к изменению", в то время как созданное искусственно этого не имеет. Иначе говоря, первое является самодвижным, а второе движется под действием некой внешней причины. Уместно это различие представить с точки зрения пифагорейско-платонической диалектики единицы и двоицы, или точки и линии. В этом контексте естественное можно определить как двоичную целостность, а искусственное как разрыв целого на части и установление одностороннего отношения между ними (не случайно в слове "искусство" корнем является "-кус-").
Это соотношение отражается во многих проблемах человеческого бытия. В применении к способности воображения данный вопрос проявляется во всей своей глубине. Если признается, что воображение является связующим звеном между чувствами и рассудком (при этом первым присуща естественность, а второму — искусственное конструирование), то именно в стихии воображения осуществляется двуединая деятельность: естественное порождение искусства и искусственное создание естества.
В философской традиции, так или иначе, эта проблема фиксировалась и предлагались различные способы ее решения. В качестве стратегических установок могут браться платоновский "Тимей", кантовская "Критика способности суждения" и др. И хотя в своих классических образцах философия явно не акцентировала внимание на оппозиции естественного и искусственного воображения (заменяя это другими противоположностями, например, продуктивным и репродуктивным), но при определенном интерпретативном усилии из историко-философского наследия можно вывести своеобразный категорический императив: воображай столь искусно, чтобы плоды твоего воображения жили естественно. Правда, это высказывание по форме, скорее, напоминает не кантовский "императив", а пифагорейскую "акусму" — не безапелляционное повеление, а загадочное предписание, которое можно понять только символически. Исполнить данный "императив" сложно, даже практически это кажется нереальным, но только так и возможно творческое воображение.
Приведем в качестве примера диалектической трактовки воображения концепцию пенталогии стихий Г. Башляра — один из оригинальных проектов исследования воображения в материально-динамическом аспекте, то есть с точки зрения соотношения понятий естественного и искусственного. Исходную установку своего подхода французский мыслитель выражает так: "Мы следуем естественной жизни образов".[1] Основной характеристикой естественности воображения является его спонтанность. По этому поводу Г.Башляр пишет: "В составляющих предмет нашего исследования крайне ограниченных очерках спонтанного воображения, воображения живого, нам показалось полезным рассматривать этот образ в тех случаях, когда он не был порожден традицией. Если бы мы осуществили эту задачу, мы доказали бы естественный характер порождения образов, мы увидели бы, как складываются частичные мифологии, мифологии, сводящиеся к единственному образу".[2] Спонтанность воображения можно понимать как автокаталитический процесс — самопорождение и самопроизвольное внутреннее подпитывание своей энергией, когда воображение, как говорит Г. Башляр, является "ферментом самого себя".[3] Такое состояние означает "бесконечное взаимодействие образов", имагинативное всеединство. При этом субъект не является контролирующей инстанцией и полновластным хозяином собственного воображения, здесь действует, утверждает Г. Башляр, "грезящая в нас материя".[4] Иначе говоря, естественное воображение и есть воображение естества, но не как чего-то внешнего субъекту, а имманентного ему.
Более того, подобное состояние находится по ту сторону субъект-объектной разделенности. Г. Башляр не противопоставляет категории реального и воображаемого (подобно тому, как это делал его соотечественник Ж. Лакан), а, напротив, пытается исходить из точки их совпадения: "Реализм воображаемого сплавляет воедино субъект и объект".[5] Естественность является онтологической характеристикой, что означает взаимообратимость субъективного и объективного. В применении к воображению эта диалектика проявляется в проблеме локализации образа. С одной стороны, пишет Г. Башляр, "образ находится в нас", но, с другой стороны, "мы живем в образе".[6] И для воображающего существа такое двуединое состояние является вполне естественным, это и есть жизнь самого воображения.
Далее, передача воображения в языке (трансформация образов в слова) ведет к тому, что сама языковая стихия начинает определяться диалектическими характеристиками воображения — спонтанностью и самообратимостью. Между словами языка, выражающего воображение, устанавливаются "взаимно метафорические отношения", согласно Г. Башляру: "Метафоры эти весьма непритязательны, однако их взаимозаменяемость должна убедить нас в том, что они естественны".[7] Г. Башляр приводит пример подобной "обратимости образов", влекущей за собой "взаимность метафор", когда "образы дома, живота, грота, яйца и зерна сходятся в одном глубинном образе".[8]
Между воображением и языком, в свою очередь, устанавливается диалектическое соотношение. Образ и слово также взаимообратимы, то есть взаимно обращены друг на друга. Сохраняя свою природу и автономность, они, тем не менее, ориентируются друг на друга. Вероятно, эта ориентация заложена в самой их природе. Как утверждает Г. Башляр, с одной стороны, существует некий неслышный "зов образа",[9] требующий вербального отклика, с другой стороны, имеется "индуцирующее слово, вызывающее грезы".[10] Последнее выражение можно считать эквивалентным формуле мифа по А.Ф. Лосеву: "Миф есть магическое имя, творящее чудеса".
В связи с вышесказанным можно поставить вопрос: если признается естественность воображения, а также естественность соотношения воображения и языка, то откуда, все-таки, возникает искусственное? Прояснить эту проблему можно следующим способом. Дело в том, что воображение и язык, хотя и взаимодействуют друг с другом, но они исходно иноприродны. Поэтому они могут быть креативными друг для друга: образ провоцирует сочинение нового слова, а слово диктует появление нового образа. Если эта креативность взаимна, то воображение и язык вступают в сотворчество, свидетельствуя о естественности творения. Если же эта взаимообратимость разрывается необратимой однонаправленностью (при блокировке возможности встречного движения), тогда креативное отделяется и противопоставляется естественному, становясь искусственным как таковым. Таким образом, искусственное возникает из естественного и питается им. Полное отделение от естества ведет к уничтожению искусства. Но и естество, если не будет способно постоянно воспроизводиться, то есть творить новизну самого себя, также обречено на аннигиляцию. В этом смысле выражение "без естественного нет искусственного" столь же истинно, как и выражение "без искусственного нет естественного".
Язык искусственно влияет на воображение, но может делать это так, что оно само становится способным проявлять свою естественность. На этот парадокс обращает внимание и Г. Башляр: "Представляется, что благодаря литературе выразительность начинает тяготеть к автономии, и даже что новое, несомненно, легковесное и эфемерное, убеждение формируется вокруг искусно сделанного литературного образа. Вот тогда-то под ловкими перьями и возникают искренние образы".[11] Вызывать к жизни самодействующие образы, и далее, по мере проявления, выражаться ими, обездушенным языком принципиально невозможно. Естественное воображение творится словами искусного поэта-сказителя, а не изобретением формализованного языка для частной научной монодисциплины.
Подводя итог, можно сказать, что диалектика естественного и искусственного воображения обусловлена диалектическим соотношением образа и слова. "Как они зависят от нашего языка — эти субстанциальные образы, эти чисто материальные образы субстанций! — говорит Г. Башляр, обращая внимание на одну сторону взаимозависимости воображения и языка, но с другой стороны, — Как необходимы нам эти первозданные субстанции, чтобы говорить, чтобы петь; чтобы мы понимали друг друга и друг с другом объединялись!".[12] На такой оптимистической ноте и хотелось закончить этот текст.
______________________________________________
[1] Башляр Г. Земля и грезы о покое. — М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2001. — С. 125.
[2] Там же, с. 242.
[3] Там же, с. 258.
[4] Там же, с. 202.
[5] Там же, с. 90.
[6] Там же, с. 94-95.
[7] Там же, с. 111.
[8] Там же, с. 191.
[9] Там же, с. 91.
[10] Там же, с. 270.
[11] Там же, с. 172.
[12] Там же, с. 306-307.
